Рубрики

Интересно

Управление





Архив на категорию: 'Гуманизм конца XIV и первой половины XV века'

Наконец, третий этап литературы итальянского Возрождения падает на XVI в., являющийся началом длительной феодально-католической реакции, обусловленной экономическим и политическим упадком Италии. В обстановке феодально-католической реакции в Италии происходит кризис гуманистической культуры. Литература постепенно теряет свою былую содержательность, свои реалистические устремления; в ней воцаряются формализм и подражание великим писателям античности и раннего Возрождения. Однако процесс этот происходит далеко не сразу и не прямолинейно и не мешает появлению отдельных выдающихся писателей, вносящих заменили вклад в сокровищницу культуры Возрождения. В частности, в Италии XVI в. создается тот художественный стиль — классицизм, который затем разовьется и породит крупнейшие достижения во Франции XVII в.

На разных этапах итальянского Возрождения увлечение античностью играло огромную роль, но объем знакомства с античностью и характер ее изучения были различны. На первом этапе Возрождения изучали преимущественно латинских авторов, потому что греческий язык был в Италии мало распространен: его не знал даже такой ученый человек, как Петрарка. С греческими авторами по-настоящему познакомились лини, на втором этапе Возрождения, в XV в. Переломным моментом здесь явился 1453 г., когда Византийская империя была завоевана турками. Завоевание Византии вызвало массовую эмиграцию в Италию византийских ученых, которые начали переселяться туда с конца XIV в., при первых признаках опасности со стороны турок. Они-то и стали первыми настоящими учителями греческого языка в Италии. В дальнейшем знание итальянскими гуманистами греческого языка настолько усилилось, что некоторые из чих (например, Полициано) стали писать даже стихи на греческом языке. Знакомство с греческой поэзией необычайно обогатило творчество итальянских поэтов XV в.

Античность, сначала латинская, а затем греческая, стала непререкаемым авторитетом для людей эпохи Возрождения. «В античности искали средств против бедствий настоящего и указаний для устройства лучшего будущего» (М. Корелин).



Захватывая исторический отрезок времени в два с половиной века, итальянское Возрождение прошло в течение своей истории через три этапа, связанных с различными периодами итальянской социально-политической жизни XIV—XVI вв.

Первый этап итальянского Возрождения падает на XIV в. Это время отмечено в политической жизни Италии продолжающимся господством свободных городских коммун, которые переживают, однако, уже пору своего разложения. Рост капиталистических отношений порождает новые, значительно обостренные, по сравнению с XIII в. формы классовой борьбы между имущими и неимущими слоями городского населения, которые превращаются в эксплуататоров и эксплуатируемых. Страх «богатых горожан», или, как тогда говорили, «жирного народа» перед начинающимися в городах народно-революционными движениями вызывает переход ряда итальянских городов-государств от республиканского строя к монархическому— к принципату. Такой переход совершается в Милане, Вероне, Ферраре и других городах. В целом же культурная и Литературная жизнь Италии еще связана с городскими коммунами. Это придает особый народно-демократический характер раннему Возрождению.

В деятельности великого предшественника Возрождения Данте и мерных итальянских гуманистов Петрарки и Боккаччо народные и ученые элементы переплетаются и взаимно обогащают друг друга, причем вторые еще не подавляют и не оттесняют первых. Самое обращение к античности, возникающий у Петрарки культ классической древности являются не прихотью образованных людей, оторванных от народной жизни и народных потребностей. Напротив, оно вырастает в качестве ответа на явственно обнаружившиеся запросы самых широких кругов итальянского общества, притом вырастает на почве никогда, в сущности, не прерывавшейся в Италии латинской культурной традиций. Об этом отчетливо говорит крупнейший знаток Италии эпохи Возрождения академик А. II. Веселовский. По его мнению, итальянская литература XIV в., выросшая в условиях городского строя, «дотоле высшего выражении народного самосознания», сама «была выражением этого народного самосознания», она «была отчасти органическим продолжением римской, народным развитием ее начал, видоизмененных условиями истории». Именно потому творчество Петрарки и Боккаччо, при всей его качественной новизне, было так тесно связано с дантовскими традициями, которые являлись литературным выражением культуры свободных коммун.



Классическую характеристику эпохи Возрождения и типичных для нее деятелей дал Энгельс. Он писал: «Это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености. Люди, основавшие современное господство буржуазии, были всем, чем угодно, но только не людьми буржуазно-ограниченными. Наоборот, они были более или менее овеяны характерным для того времени духом смелых искателей приключений. Тогда не было почти ни одного крупного человека, который не совершил бы далеких путешествий, не говорил бы на четырех или пяти языках, не блистал бы в нескольких областях творчества... Герои того времени не стали еще рабами разделения труда, ограничивающее, создающее Однобокость влияние которого мы так часто наблюдаем у их преемников. Но что особенно характерно для них, так это то, что они почти все живут в самой гуще интересов своего времени, принимают живое участие в практической борьбе, становятся на сторону той или иной партии и борются, кто словом и пером, кто мечом, а кто и тем и другим вместе. Отсюда та полнота и сила характера, которые делают их цельными людьми».

1 А несколькими строками дальше, обращаясь к вопросу об исследовании природы, Энгельс замечает, что это исследование «совершалось тогда в обстановке всеобщей революции».

2 Таким образом, он считает эпоху Возрождения революционной эпохой. Это была культурная революция, предшествовавшая политическим революциям, происходившим в течение трех веков в Германии, Нидерландах, Англии и Франции.

Поскольку противоречия нового, буржуазного общества в это время не успели еще развиться, а человеческая личность еще не была искалечена разделением труда и пагубным влиянием капиталистического строя, поскольку, наконец, частные и общие интересы (в широком историческом смысле) не были тогда еще резко разобщены,— постольку крупнейшие мыслители и художники данной эпохи отражали не только интересы поднимающейся буржуазии, но и интересы широких масс, далеко не всегда укладывавшиеся в рамки интересов буржуазии; они отражали мечту народных масс об освобождении человека от тяготевших над ним феодальных оков, а также движение этих масс, направленное против рождавшегося в эту эпоху нового, капиталистического гнета и эксплуатации. Это придавало широкий народный резонанс деятельности величайших писателей Возрождения; это делало их гуманистами в самом лучшем и широком значении этого слова.



Главной задачей Тассо в этой второй редакции явилось поэтическое выражение богословских идей, извлеченных из сочинений блаженного Августина и Фомы Аквинского. Но эта попытка не увенчалась успехом. Превратившись в конце жизни в ортодоксального католического поэта. Тассо пережил глубокий творческий упадок. Об этом упадке свидетельствует, помимо «Завоеванного Иерусалима», также клерикальная поэма «Сотворенный мир» (1594, изд. 1600).

Несмотря на отречение Тассо от «Освобожденного Иерусалима», отвергнутая поэтом редакция его поэмы получила широчайшее распространение и сразу была признана одним из наиболее замечательных поэтических произведений итальянской литературы. Задача поэмы вполне гармонировала с настроениями итальянского общества времен католической реакции. Она заключалась в показе величия и могущества христианской веры путем изображения столкновения двух культур — языческой и христианской. Тема поэмы—осада и взятие крестоносцами Иерусалима — имела политическую актуальность в связи с водворением в Европе турок, закрывших итальянской торговле выход на Восток.

С другой стороны, изображенная в поэме борьба христиан с «неверными» ассоциировалась в сознании современников Тассо с происходившей в это время борьбой католизации против реформации. Таким образом, предпринятая Тассо романтизация крестовых походов и подвигов христианских рыцарей была вполне своевременной.

Если предшественники Тассо в области эпического жанра во главе с Ариосто повествовали о подвигах христианских рыцарей в игривой, ироническом тоне, то Тассо трактует о них серьезным тоном и дает им чисто религиозную мотивировку.



03 19th, 2011

Классическая простота «Аминты», прозрачная ясность слова и непревзойденная гармония стиха делают «Аминту» произведением ренессансного стиля. Но, с другой стороны, пастораль Тассо уже противостоит культуре Возрождения своей глубокой меланхолией и отсутствием той бурной динамики страстей, которая была присуща всему искусству Возрождения. На ней уже лежит отпечаток своеобразного мистицизма, характерного для периода феодально-католической реакции.

Несколькими годами позже «Аминты» возник второй шедевр итальянской пасторали «Верный пастух» (1585) Батиста Гварини. Эта пьеса уже выходит за пределы ренессансюго стиля, знаменуя собой начало его разложения, которое в области изобразительных искусств принято называть маньеризмом. В отличие от простой фабулы «Аминты», пастораль Гварини обладает запутанной интригой. Действие развертывается в ней по трем переплетающимся сюжетным линиям (отношения трех пар влюбленных) и сочетает драматургические приемы трагедии (движущий мотив — веление судьбы) и комедии (недоразумения, путаницы, узнавание отцом сына, счастливый конец). Поэтический слог «Верного пастуха» отличается от простоты слога «Аминты» расточительной образностью, орнаментацией, изобилием внешних эффектов. Все это уже черты новой литературной эпохи.



Охарактеризованный в предыдущей главе процесс разложения ренессансной культуры под натиском феодально-католической реакции достигает своей высшей точки в юные XVI в.

Воинствующая католическая церковь начинает в это время жестокий террор против последних представителей гуманистического вольномыслия, критицизма и духа свободного научного исследования. Длинный список жертв «святейшей» инквизиции пополняется рядом славных имен выдающихся писателей, мыслителей и ученых.

В 1600 г. на костре инквизиции погибает знаменитый астроном и писатель Джордано Бруно (Giordano Bruno, 1548—1600), автор комедии «Подсвечник» (1582), высмеивающий глупость, суеверие и педантизм, и сатирической аллегории «Изгнание торжествующего, зверя», в которой осыпана ядовитыми сарказмами католическая церковь.

Двумя годами раньше братья иезуиты объявили сумасшедшим и приговорили к пожизненному тюремному заключению великого (философа-утописта Томмазо Кампанеллу (Tommaso Campanella, 1568—1639), автора утопического романа-сатиры «Город солнца» (1602), написанного под влиянием с Государства» Платона и перекликающегося с знаменитой «Утопией» Томаса Мора.

Длительным и жестоких: преследованиям подвергся также великий ученый Галилео Галилей (Galileo Galilei, 1564—1642), продолжатель лучших традиций культуры Возрождения, которого инквизиция заставила отречься от учения Коперника.



Пьетро Аретино

Автор: admin
02 11th, 2011

Уже в творчестве Макиавелли ясно ощущается протест передовой части буржуазной интеллигенции против надвигавшейся на Италию феодально-католической реакции. Еще резче проявился этот протест в произведениях талантливого публициста Пьетро Аретино ( 1492—1556).

Аретино являлся, пожалуй, наиболее независимым итальянским писателем своего времени, создавшим себе блестящее положение и огромное богатство исключительно своим пером. Аретино —один из лучших мастеров литературно-политического памфлета в мировой литературе. Уже в дни молодости, живя в Риме при дворе папы Льва X, он создал себе большую популярность рядом остроумных пасквилей, высмеивавших различных видных прелатов. После смерти Льва X, покровительствовавшего гуманистам, его преемники Адриан VI и Климент VII, задетые сатирическими выходками Аретино, пытались расправиться с ним. Аретино едва не погиб и нашел себе пристанище в Венеции (1527), единственном городе Италии, не захваченном в первой половине XVI в. феодальной реакцией, который он не покидал до самой смерти.

Он стал здесь подлинным глашатаем прав итальянской буржуазии, которую призывал бороться за свободу и независимость. Его ядовитое перо наводило ужас на всех европейских монархов (в том числе на Франциска I и Карла V), которые пытались откупиться крупными денежными суммами от его нападок. Все это доставило Аретино прозвище «бич королей», которым он очень гордился. Аретино был человеком весьма невысокого морального уровня, неразборчивым в средствах и лишенным всяких положительных идеалов. Не брезгуя ни шантажом, ни вымогательством, он как бы иллюстрировал своим поведением глубокую деморализацию самых передовых представителей итальянской интеллигенции, деморализацию, явившуюся следствием нараставшей с каждым годом реакции.

Аретино был очень плодовитым писателем, писавшим произведения самых разнообразных жанров и вносившим во все свои произведения плебейский задор, острословие, площадную брань и даже порнографию. Особенным успехом пользовались его письма, диалоги и сатирические «предсказания» — различные разновидности излюбленного им памфлетного жанра, расходившиеся в огромном количестве экземпляров. Необычайно одаренный литератор Аретино был лишен настоящей писательской культуры и пренебрегал вопросами формы. Он пародировал петраркистов и пуристов, насмехался над рыцарской тематикой и отрицал своим стихийным реализмом все условности аристократической поэзии.



Однажды Данте обедал, сидя между обоими Кане делла Скала, старшим и младшим. Чтобы насмеяться над поэтом, слуги того и другого потихоньку подбросили кости под ноги Данте. Когда убрали стол, все повернулись к Данте, удивленные, что только перед ним лежали кости. Тогда он, скорый на ответ, сказал: «Ничего удивительного, что собаки съели свои кости. А я ведь не собака».



Однажды разговаривали об упрямстве женщин, которое доходит иногда до того, что они предпочитают умереть, чем отказаться от своего мнения. «Одна женщина из наших мест,— сказал кто-то,— постоянно спорила со своим мужем, возражала на все, что он говорил, и упорно хотела во всем, что говорила сама, брать верх над мужем. Однажды у них вышла жестокая перебранка, и она назвала его вшивым. Муж, чтобы заставить ее взять назад оскорбление, стал осыпать ее ударами, не разбирая, ногами и руками. Но чем больше он ее бил, тем больше она называла его вшивым. Муж, уставший в конце концов от побоев, чтобы победить упрямство жены, спустил ее на веревке в колодезь, угрожая утопить ее, если она будет продолжать называть его так.

А жена продолжала еще упрямее говорить это слово, даже когда она находилась в воде по самый подбородок. Тогда муж, чтобы она не могла больше говорить, опустил ее в воду с головой, чтобы посмотреть, не заставит ли ее опасность смерти прекратить брань. Но она, лишившись способности говорить, даже захлебываясь, при помощи пальцев старалась выразить то, чего не могла сказать: подняв руки над головою и соединив ногти двух больших пальцев, как могла, жестами попрекала мужа вшами. Ибо женщины обычно давят вшей ногтями больших пальцев.



Флорентийские послы, отправленные с поручением во Францию, проезжая через Милан, решили побывать у государя этого города, Бернабо, чтобы выразить ему почтение. Как только они к нему вошли, Бернабо спросил, кто они такие. «С вашего позволения (таково обычное словоупотребление), мы граждане и послы флорентийские», — ответили они. Они встретили очень радушный прием и, расставшись с герцогом, отправились дальше. Когда они были уже в Верчелли и перебирали в памяти сделанное до тех пор, один из них вспомнил, как они обращались к Бернабо. Тогда другой сказал, что они напрасно прибавили к тому, что говорили, слова «с вашего позволения», ибо, если бы даже Бернабо и не захотел позволить, они продолжали бы быть гражданами и послами флорентийскими. Остальные согласились, что они напрасно говорили в этих выражениях и что эти слова умалили их достоинство. С общего согласия они вернулись в Милан, чтобы взять назад эти слова, и снова пришли к Бернабо. Старший из послов, который казался и самым ученым, сказал: «Государь, когда мы прибыли в Верчелли, мы вспомнили, как в нашем к вам обращении говорилось, что мы флорентийские послы и граждане с вашего позволения. Это было сказано неразумно и неправильно, ибо, позволяете вы или нет, мы все-таки флорентийские граждане и послы». Бернабо, обычно столь суровый, рассмеялся над тем, что людям пришла в голову такая глупость, и сказал им, что ему приятно видеть их такими, какими он их считал.